Неточные совпадения
Любви все
возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Ее порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют —
И жизнь могущая дает
И пышный цвет, и сладкий плод.
Но в
возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мертвой след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.
— Ничего, ничего, совершенно ничего, — говорил Чичиков. — Может ли что-нибудь невинный ребенок? — И в то же время думал про себя: «Да ведь как метко обделал, канальчонок проклятый!» — Золотой
возраст! — сказал он, когда уже его совершенно вытерли и приятное выражение возвратилось
на его лицо.
Положимте, что так.
Блажен, кто верует, тепло ему
на свете! —
Ах! боже мой! ужли я здесь опять,
В Москве! у вас! да как же вас узнать!
Где время то? где
возраст тот невинный,
Когда, бывало, в вечер длинный
Мы с вами явимся, исчезнем тут и там,
Играем и шумим по стульям и столам.
А тут ваш батюшка с мадамой, за пикетом;
Мы в темном уголке, и кажется, что в этом!
Вы помните? вздрогнём, что скрипнет столик,
дверь…
Она вскормила их собственною грудью, она
возрастила, взлелеяла их — и только
на один миг видит их перед собою.
Взирая
на плачущего старца, жены возрыдали; со уст юности отлетела сопутница ее, улыбка;
на лице отрочества явилась робость, неложный знак болезненного, но неизвестного чувствования; даже мужественной
возраст, к жестокости толико привыкший, вид восприял важности.
—
На семнадцатом году
возраста молодого моего барина отправлен был он и я в чужие краи с надзирателем, коему предписано было меня почитать сопутником, а не слугою.
Желал лучше, чтобы
на мгновение тело ваше оскорбилося преходящею болью, нежели дебелы пребудете в
возрасте совершенном.
Не потом ли, не слезами ли и стенанием утучнялися нивы,
на которых оный
возрос?
Она встала и, сняв шляпу, взяла
на столике альбом, в котором были фотографические карточки сына в других
возрастах.
Николай Петрович родился
на юге России, подобно старшему своему брату Павлу, о котором речь впереди, и воспитывался до четырнадцатилетнего
возраста дома, окруженный дешевыми гувернерами, развязными, но подобострастными адъютантами и прочими полковыми и штабными личностями.
«Я не Питер Шлемиль и не буду страдать, потеряв свою тень. И я не потерял ее, а самовольно отказался от мучительной неизбежности влачить за собою тень, которая становится все тяжелее. Я уже прожил половину срока жизни, имею право
на отдых. Какой смысл в этом непрерывном накоплении опыта? Я достаточно богат. Каков смысл жизни?.. Смешно в моем
возрасте ставить “детские вопросы”».
«В нем есть что-то театральное», — подумал Самгин, пытаясь освободиться от угнетающего чувства. Оно
возросло, когда Дьякон, медленно повернув голову, взглянул
на Алексея, подошедшего к нему, — оплывшая кожа безобразно обнажила глаза Дьякона, оттянув и выворотив веки, показывая красное мясо, зрачки расплылись, и мутный блеск их был явно безумен.
Кутузов зашипел, грозя ему пальцем, потому что Спивак начал играть Моцарта. Осторожно подошел Туробоев и присел
на ручку дивана, улыбнувшись Климу. Вблизи он казался старше своего
возраста, странно белая кожа его лица как бы припудрена, под глазами синеватые тени, углы рта устало опущены. Когда Спивак кончил играть, Туробоев сказал...
Людей в ресторане становилось все меньше, исчезали одна за другой женщины, но шум
возрастал. Он сосредоточивался в отдаленном от Самгина углу, где собрались солидные штатские люди, три офицера и высокий, лысый человек в форме интенданта, с сигарой в зубах и с крестообразной черной наклейкой
на левой щеке.
Около нее появился мистер Лионель Крэйтон, человек неопределенного
возраста, но как будто не старше сорока лет, крепкий, стройный, краснощекий; густые, волнистые волосы
на высоколобом черепе серого цвета — точно обесцвечены перекисью водорода, глаза тоже серые и смотрят
на все так напряженно, как это свойственно людям слабого зрения, когда они не решаются надеть очки.
Он видел, что «общественное движение»
возрастает; люди как будто готовились к парадному смотру, ждали, что скоро чей-то зычный голос позовет их
на Красную площадь к монументу бронзовых героев Минина, Пожарского, позовет и с Лобного места грозно спросит всех о символе веры. Все горячее спорили, все чаще ставился вопрос...
Являлся женоподобно красивый иконописец из мастерской Рогожина Павел Одинцов и лысоватый, непоседливый резчик по дереву Фомин, человек неопределенного
возраста, тощий, с лицом крысы, с волосатой бородавкой
на правой щеке и близоруко прищуренными, но острыми глазами.
«
Возраст охлаждает чувство. Я слишком много истратил сил
на борьбу против чужих мыслей, против шаблонов», — думал он, зажигая спичку, чтоб закурить новую папиросу. Последнее время он все чаще замечал, что почти каждая его мысль имеет свою тень, свое эхо, но и та и другое как будто враждебны ему. Так случилось и в этот раз.
Самгин был в том
возрасте, когда у многих мужчин и женщин большого сексуального опыта нормальное биологическое влечение становится физиологическим любопытством, которое принимает характер настойчивого желания узнать, чем тот или та не похожи
на этого или эту.
Обидное сознание бессилия
возрастало, к нему примешивалось сознание виновности пред этой женщиной, как будто незнакомой. Он искоса, опасливо посматривал
на ее встрепанную голову, вспотевший лоб и горячие глаза глубоко под ним, — глаза напоминали угасающие угольки, над которыми еще колеблется чуть заметно синеватое пламя.
Это был маленький человечек, неопределенного
возраста, лысоватый, жиденькие серые волосы зачесаны с висков
на макушку,
на тяжелом, красноватом носу дымчатое пенсне, за стеклами его мутноватые, печальные глаза, личико густо расписано красными жилками, украшено острой французской бородкой и усами, воинственно закрученными в стрелку.
— Вы видели, — вокруг его все люди зрелого
возраста и, кажется, больше высокой квалификации, — не ответив
на вопрос, говорил Туробоев охотно и раздумчиво, как сам с собою.
В другой раз он попал
на дело, удивившее его своей анекдотической дикостью.
На скамье подсудимых сидели четверо мужиков среднего
возраста и носатая старуха с маленькими глазами, провалившимися глубоко в тряпичное лицо. Люди эти обвинялись в убийстве женщины, признанной ими ведьмой.
С пятилетнего
возраста отдан я был
на руки стремянному [Стремянной — слуга, сопровождавший барина во время псовой охоты.]
Владимир Дубровский несколько раз сряду перечитал сии довольно бестолковые строки с необыкновенным волнением. Он лишился матери с малолетства и, почти не зная отца своего, был привезен в Петербург
на восьмом году своего
возраста; со всем тем он романически был к нему привязан и тем более любил семейственную жизнь, чем менее успел насладиться ее тихими радостями.
В зале,
на полу, перед низенькими, длинными, деревянными скамьями, сидело рядами до шести — или семисот женщин, тагалок, от пятнадцатилетнего
возраста до зрелых лет: у каждой было по круглому, гладкому камню в руках, а рядом,
на полу, лежало по куче листового табаку.
Раздался треск и грохот; бревна одно за другим отделялись от сруба, и, по мере того как они падали
на землю, стон возобновлялся и
возрастал.
Он сохранил малюткам по их тысяче, оставленной генеральшей, неприкосновенно, так что они к совершеннолетию их
возросли процентами, каждая до двух, воспитал же их
на свои деньги и уж, конечно, гораздо более, чем по тысяче, издержал
на каждого.
— Когда вам будет больше лет, то вы сами увидите, какое значение имеет
на убеждение
возраст. Мне показалось тоже, что вы не свои слова говорите, — скромно и спокойно ответил Алеша, но Коля горячо его прервал.
Он вдруг как-то необычайно постарел, совсем даже несоразмерно с
возрастом сморщился, пожелтел, стал походить
на скопца.
Сам Ришар свидетельствует, что в те годы он, как блудный сын в Евангелии, желал ужасно поесть хоть того месива, которое давали откармливаемым
на продажу свиньям, но ему не давали даже и этого и били, когда он крал у свиней, и так провел он все детство свое и всю юность, до тех пор пока
возрос и, укрепившись в силах, пошел сам воровать.
Но
на этом беленьком личике были прелестные светло-голубые глаза, с умным, а иногда и глубоким выражением, не по
возрасту даже, несмотря
на то что молодой человек иногда говорил и смотрел совсем как дитя и нисколько этим не стеснялся, даже сам это сознавая.
Центр тяжести Западной Европы, по всей вероятности, передвинется еще более
на Запад, в Америку, могущество которой очень
возрастет после окончания войны.
Дело в том, что одному «малютке» было шестнадцать, а другому четырнадцать лет, и Крицкая отправила их к дяде
на воспитание, подальше от себя, чтоб они
возрастом своим не обличали ее лет.
Райский немного смутился и поглядывал
на Леонтья, что он, а он ничего. Потом он, не скрывая удивления, поглядел
на нее, и удивление его
возросло, когда он увидел, что годы так пощадили ее: в тридцать с небольшим лет она казалась если уже не прежней девочкой, то только разве расцветшей, развившейся и прекрасно сложившейся физически женщиной.
Измученные непосильной работой и побоями, не видя вблизи себя товарищей по
возрасту, не слыша ласкового слова, они бежали в свои деревни, где иногда оставались, а если родители возвращали их хозяину, то они зачастую бежали
на Хитров, попадали в воровские шайки сверстников и через трущобы и тюрьмы нередко кончали каторгой.
Дома Хитровского рынка были разделены
на квартиры — или в одну большую, или в две-три комнаты, с нарами, иногда двухэтажными, где ночевали бездомники без различия пола и
возраста.
Молодняк 20-летнего
возраста свободно опрокидывается
на землю усилиями одного человека.
Мы стали ждать. Вскоре я опять увидел пятно. Оно
возросло до больших размеров. Теперь я мог рассмотреть его составные части. Это были какие-то живые существа, постоянно передвигающиеся с места
на место.
И мнится, что в мучительной сложности этой таится своя религиозная возможность, дана особая задача, свойственная историческому
возрасту, и вся наша проблематика с ее предчувствиями и предвестиями есть тень, отбрасываемая Грядущим [Ср. с высказыванием Т. Моммзена, которое любил повторять В. И. Иванов: «Мировые события, идя
на землю, бросают вперед свои тени» (Иванов В. Собр. соч.
Я невольно сравнивал ее с моей сестрой; они были в одном
возрасте, но моя Соня была кругла, как пышка, и упруга, как мячик. Она так резво бегала, когда, бывало, разыграется, так звонко смеялась,
на ней всегда были такие красивые платья, и в темные косы ей каждый день горничная вплетала алую ленту.
В первой молодости моей я часто увлекался вольтерианизмом, любил иронию и насмешку, но не помню, чтоб когда-нибудь я взял в руки Евангелие с холодным чувством, это меня проводило через всю жизнь; во все
возрасты, при разных событиях я возвращался к чтению Евангелия, и всякий раз его содержание низводило мир и кротость
на душу.
— Видите, набрали ораву проклятых жиденят с восьми-девятилетнего
возраста. Во флот, что ли, набирают — не знаю. Сначала было их велели гнать в Пермь, да вышла перемена, гоним в Казань. Я их принял верст за сто; офицер, что сдавал, говорил: «Беда, да и только, треть осталась
на дороге» (и офицер показал пальцем в землю). Половина не дойдет до назначения, — прибавил он.
Ему было тогда гораздо лет за сорок, и он в этот приятный
возраст повел жизнь птички божьей или четырнадцатилетнего мальчика, то есть не знал, где завтра будет спать и
на что обедать.
Карл Иванович, мы уже говорили это, несмотря
на свой пятидесятилетний
возраст и
на значительные недостатки в лице, был большой волокита и был приятно уверен, что всякая женщина и девушка, подходящая к нему, подвергается опасности мотылька, летающего возле зажженной свечи.
Сиротство и грубые прикосновения в самый нежный
возраст оставили черную полосу
на душе, рану, которая никогда не срасталась вполне.
Как большая часть живых мальчиков, воспитанных в одиночестве, я с такой искренностью и стремительностью бросался каждому
на шею, с такой безумной неосторожностью делал пропаганду и так откровенно сам всех любил, что не мог не вызвать горячий ответ со стороны аудитории, состоящей из юношей почти одного
возраста (мне был тогда семнадцатый год).
Психологически я себе объясняю, почему я всегда был неспособным учеником, несмотря
на очень раннее мое умственное развитие и
на чтение книг, которых в моем
возрасте никто не читал.
Это был nordischer Mensch [Северный (скандинавский) человек (нем.).], напоминающий викинга: огромного роста, очень красивый, но уже среднего
возраста, с падающими
на плечи кудрями, одетый в плащ.
Человечество вступило в
возраст, когда в религии элемент устрашающий и грозящий жестокими карами оказывается лишь
на руку воинствующему безбожию.